gnoris (gnoris) wrote,
gnoris
gnoris

Categories:

Белый Горный (часть 2)

На Мангупе пусто. В морозном воздухе мерцают, переливаются самоцветами мои добрые путеводительницы – звёзды. Особое, необъяснимое и ни с чем не сравнимое чувство испытываешь здесь – пустота, морозная ночь и вместе с тем как будто, что-то бесконечно родное, живое, неуловимое до конца, но близкое и ждущее твоего ответа... Я стою на краю обрыва, всматриваюсь в мирно почивающие холмы, дальние дрожащие огоньки деревень и уже не хочу никого искать. Даже тех, кто зажёг в пещерке спасительный для меня огонёк.  Спасибо им за то... и ладно. Я должен побыть наедине с тем огромным, неизъяснимо родным, по которому соскучился страшно и которое теперь как-то особенно дорого и необходимо душе.

Ну, вот и Кухня. Сейчас здесь пусто и тихо, как и на всём Мангупе, но из-за того, что вспоминаешь другое – как-то по-доброму, ласково теплеет на сердце. 

…Это было необыкновенное лето, какой-то сплошной нескончаемый праздник, никем не организованный и не уловимый в своих причинах. Все пещеры и кельи Мангупа были забиты до отказа, как номера курортных гостиниц в разгар сезона.

Вот иду за водой на родник, а навстречу поднимаются очередные запыхавшиеся бродяги.

- Ты… давно... здесь?... – спрашивает один, с трудом переводя дыхание, сбросив на землю свой громоздкий рюкзак.

- Да нет, - отвечаю, – Пару недель всего. - Очень хочется сказать, что я здесь на самом деле с весны, и что тогда ещё здесь никого не было... Но я молчу.

- Андрюха здесь? – продолжает допытываться собеседник, в то время как попутчики его – красные как раки от свалившегося на голову солнца москвичи или питерцы прислушиваются со скрытым любопытством Миклухо-Маклая.

- Борода? Был, но сейчас к татарам ушёл в Ходжи-Сала. Санька здесь, но они на новую Кухню переехали, так что заходит иногда...

- А куда вписаться можно?

- Не знаю... На Кухне всё забито, в Тёплой - панки харьковские, у Монаха киевляне, в Мустанговой с Прибалтики пацаны... Можно было бы в Сторожевую, но вас трое, не поместитесь... А, - на Дырявом, по-моему, освободилась пещера, где дымоход, знаешь?

- А-а, да, да...

- Ну, бывай... Может увидимся ещё...

- Ага...

Мустанговая, Тёплая, Монаха, Акустика - это всё название пещер, которых на Мангупе очень много, но главная среди них, это, конечно, КУХНЯ.

А началось всё с того, что два бывалых, потрёпанных жизнью бродяги устроились от Бахчисарайского музея-заповедника сторожами на Мангуп. Древний город, конечно, нуждался в охране от специфической совковой тупости, - средневековые фрески были сплошь исчерканы брутальными надписями. Но для серьёзной охраны у музея не было средств и вот, время от времени появлялись на Мангупе люди, условно называемые сторожами. Осенью 1990 года на эту должность определились Санька Герик и Андрюха Борода. Они поселились в небольшой, уютной пещере в обрыве скалы, рядом с площадкой и широким гротом, закрытым от дождя и ветра. Здесь можно было готовить еду, хранить сушняк, а за разговорами и разной мелкой работой коротать долгие вечера. Как-то само собой это место стало  называться Кухней.

Именно здесь происходила для многих та первая, сокровенная встреча с Мангупом, когда в задушевных, неспешных беседах, ночных посиделках у костра, в тишине открывалось душе ошеломляющее ИНОЕ, бесконечно отличное от всего, что знал до сих пор…  и важное!

Так или иначе, но все, приходящие на Мангуп первым делом стремились на Кухню. В конце концов, здесь всегда был кто-нибудь, у кого можно было расспросить последние босяцкие новости, оставить под присмотром рюкзаки, пока найдётся свободная пещера, да и просто «забить косяк», «замутить купеческого»... (чего уж там, буду рассказывать, как всё было на самом деле). К лету популярность Кухни, никем специально не установленная так утвердилась, что здесь стало невыносимо тесно. Под суетой и непрестанным шумным весельем сменяющихся гостей оказалось погребено то сокровенное живое тепло, которое согревало в минуты сердечной тишины... Своих, постоянных было всё-таки не много – человек двадцать, да и те не все жили на Мангупе безвыходно. И вот они первыми стали уставать от непрестанного праздника и взвинченного счастья. Я тогда жил в пещерке прямо возле Кухни и, помню, как остро вдруг стало не хватать тишины, задушевных, неспешных бесед, да и просто молчания тет-а-тет со старым босяком, который понимает, что Мангуп надо, прежде всего, слушать, а не сотрясать  звуками собственного, порой бессмысленного восторга...

Ну, вот вам пример… эпизодец.

Улучив момент тишины, глухой ночью будит меня в моей пещерке Котя Питерский. Будит и говорит осторожным шёпотом: Пойдём, того... оладушки жарить.

Это означает, что на Кухне никого нет и можно в блаженной тишине посидеть у костра, да хотя бы даже жаря оладушки... Просто помолчать, подышать вечностью... Хорошо!.. И вот - выходим из пещерки в зябкую ночную свежесть, разводим потихоньку костёр, сидим, разговариваем, оладушки жарим... Заварили чаю, не чифир, а чай, нормальный чай, с сахаром даже. Оладушки горочкой возвышаются, - благодать... Ночь глухая, далеко уже за полночь... И вдруг - нет, только не это! - отдалённый приближающийся смех, крики, веселье, бренчанье гитары...  И вот уже через минуту вваливается на Кухню как к себе домой весёлая чужая компания: «О-о, чуваки, здесь оладушки!.. Да ты шо? Вот это ништяк!»... Болтовня, суета, смех и нет больше ни тишины, ни оладушек...

В конце концов, Санька с Андрюхой нашли себе в потаённом месте заброшенную пещеру и назвали её Новая кухня. Об этом месте знали только немногие и там, в тишине продолжалось течение иной - негромкой мангупской жизни...

……….

Но теперь глубокая осень, всё иначе, и только тонкая светлая грусть напоминает о лете...

Я на Кухне. По знакомым, кажется, до выступа, до чёрточки скальным переходам забираюсь в пещеру, где не раз останавливался сам и с друзьями, где много всего переговорено, передумано, выпито, да и выкурено – чего греха таить - тоже... В пещерке холодно, но всё же теплее, чем на улице и кажется, что это последние, затухающие отголоски лета. На полу нахожу клочки сена, собираю их, в ледяных потёмках расстилаю, теперь уже со спокойной душой, спальник... Сижу на нём, скрестив «по-турецки» ноги и неспешно перебираю чётки, повторяя Иисусову молитву (недавно узнал, что есть такая). В светлом проёме смутно угадывается неприютная даль, из которой я только что выбрался. Хорошо... Думать не о чем - о чём теперь думать?! Я пришёл туда, где жизнь и она сама обязательно покажет – что дальше. Я пришёл, а остальное потом. Теперь только спать. Какое хорошее слово. Спа-а-ать!..

Ночью я всё прятался от холода, уходил в себя, забирался в глубины маленького, тающего тепла, и всё время помнил, что вроде как сплю, но в то же время не сплю, потому, что зябну, а это уже, конечно, не сон...

Утро ворвалось ледяное, ясное, с пронзительной синевой небес. Выбираюсь из своего ватного домика и весёло иду на родник за водой. Жухлая трава схвачена инеем, лёгкий морозец бодрит, разливается в сердце звенящей радостью. Как тихо на Мангупе... привольно и пусто. Ни души! Возвратившись, достаю из рюкзака сухари (специально сушил) и  вот – грызу их потихоньку, запивая ключевой, студёной водой. Никогда не думал, что сухари бывают такими вкусными! То есть именно вкусно, на самом деле, по-настоящему...

Он появился, как и положено индейцу – бесшумно: всплыла в дверном проёме внимательно-настороженная физиономия и... с первого взгляда стало ясно, что свой – босяк! Местный. Опухшее со сна и красное от ветра и ледяной воды лицо. Глаза воспалённые от едкого и сырого осеннего дыма. СВОЙ.

Познакомились. Он «индеец» и так – по определению – и по собственному своему названию. Кличка такая. Посидели, побалакали, и стало понятно – ничего, поладим. Думаю, что оба облегчённо вздохнули. Хуже нет, когда появляется на Мангупе тяжёлый – иногда необъяснимо даже – непонятный, не свой человек. Это неизбежно вносит ненужную и тягостную напряжённость, а на что она тут, у всех и своих проблем хватает.

Так что поладим и ладно, и по рукам...

Он удивился, что я не разжигаю костёр: как же это так, - без огня - и зачем? А я и сам не мог бы на этот вопрос ответить. Как-то мне хотелось, чтобы было всё по суровому, истово... С чётками, в кельё, с сухарями и чтением «Святых древней Руси» Федотова. Но не получилось. Индеец уговорил меня перебраться к нему в пещеру.  Он там, оказалось, уже давно обитает: и кострище есть, и одеяла и вообще всё, чего надо для зимовки...

 Пещерка оказалась рядом с моей, но ниже – в самом обрыве, так, что сверху её и не видно. Забираться в неё приходилось так: Нужно было встать на колени спиной к обрыву, зацепиться руками за край и начать медленно сползать брюхом по скале. Самый щекотливый момент наступал, когда ты, уже вися, должен был отпустить руки, потому, что где-то там, под тобой есть уступчик, на который ты должен попасть... По этому уступчику нужно было пройти несколько шагов вдоль скалы, и здесь открывался, вход в Пещеру индейца. Кстати, это название так и закрепилось за ней на долгие годы...

Когда мы перетащили нехитрые пожитки и глаза привыкли к пещерному полумраку, я осмотрелся. Вход завешен старым байковым одеялом. На каменном полу сена значительно больше, чем в моей келейке. Сверху набросаны старые одеяла, покрывала и куртки, в углу большой шахтёрский фонарь, в другом – выложенное камнями кострище. Но это так – по мелочёвке: «чайковского» замутить, и вообще... Что-то серьезное приходится готовить на верху, а то от дыма спасу не будет. По оставшимся углам распиханы какие-то шмотки, рюкзаки, кастрюльки, миски, бутылки... И, конечно, всевозможная засаленная и затрёпанная эзотерическая литература. Здесь  и «Дао де дзин», и «Бхагавад–Гита», и «Кама-Сутра» и самиздатовские тома Карлоса Кастанеды и чего только нет... Но не стоит думать, что Мангупские обитатели все сплошь закоренелые колдуны, оккультисты и маги. В большинстве своём это ещё очень молодые люди, родившиеся и росшие в советское время и понятия не имевшие о «чём-то ещё». И поэтому каждый хотел во что бы то не стало докопаться до самой главной, последней истины и сделать это нужно было непременно самостоятельно, с юношеским задором низвергая кумиры, чтобы потом, порой не замечая того, воздвигать свои...

Но вот наступает время развести костёр.

В районе пещер весь сушняк за лето подобран, так что выбираемся на плато, идём сначала по тропе, потом сворачиваем вглубь орешника и направляемся к остаткам крепостной стены. Там в зарослях, между провалами каких-то склепов ещё можно разжиться дровишками. Но здесь начинается мука. Хотя нутро и согревается от работы, но руки от мороза болят невыносимо  – дыши, не дыши на них, а всё равно коченеют и болят всё больше и больше. Никаких рукавиц, понятное дело нет, а признаться перед Индейцем, что больше невмоготу – стыдно. Вот и рубишь, стиснув зубы, превозмогая боль и уже не в силах ни о чём думать кроме своей боли. Вытираешь рукавом ватника нос, долго, как будто показывая, какие длинные усы у твоего деда, и снова рубишь-мучаешься, потому, что вот именно сейчас тебе настало время помучаться и никуда от этого не деться. Потом и вовсе уже одеревеневшими, скрюченными пальцами собираешь сушняк в вязанку и волочешь её тупо, на «автопилоте», соображая только то, что это нужно дотащить до конца…

Но зато какое блаженство потом сидеть у костра, пьяно щурясь и протягивая красные, отболевшие руки и каждой клеточкой чувствуя – вот оно настоящее счастье!

- Тут у нас вообще чудо такое, – доносится, словно издалека, голос Индейца, - представляешь – на всём Мангупе грибы попёрли. Красавцы! – вот такие все, как на подбор, только не знаю, можно их есть или нет?.. А жалко, продуктов уже нет почти, надо в Красный Мак идти, а это же переться – пол дня потратишь… Да и не в «переться» дело, денег-то всё равно нет. Индеец молчит, точно в раздумье и потом продолжает не очень уверенно: - Хочешь, можно завтра пойти, пособирать? Спрашивает так, слово моё согласие убедит его окончательно. И я соглашаюсь, конечно. Сухарь постника хорошо, но если есть грибы… почему бы и нет… С голодухи почему-то кажется, что они непременно должны быть съедобными и оч-чень вкусными!..

День пролетел быстро, погас; ночь канула в Лету в своей зябкой полудрёме и вот опять - утро.

Туман. Тишина такая, что, кажется, мир замер в ожидании чего-то важного, и ты прислушиваешься невольно и плывёшь в тумане, и всё такое незнакомое и чудное как в сказке. Деревья, кусты выплывают неожиданно перед самым носом, и узнаёшь их и всё равно удивляешься, как будто увидел впервые.

Иду с пакетом в одной руке и с ножиком в другой. Ночью выпал снег – покрывает всё белой хрустящей корочкой. Пар изо рта валит – натурально зима, а я ищу какие-то грибы. Бред! Но всё равно хорошо.

Сначала иду по накатанной «летней» дороге до «малого» кладбища, потом сворачиваю в сторону Соснового мыса и бреду наугад по жухлой, прибитой снегом траве. Что тут можно найти?!. И вдруг… Как будто показалось… Но нет… сердце забилось быстрее. И точно – из под снежного наста проглядывает крепенькая, с блюдце, шляпка гриба. Срезаю его с приятным скрипом, отираю ладонью снег и рассматриваю поближе. Случалось мне и раньше собирать грибы, но такого не видел. Шляпка натурально синяя, с этаким фиолетовым оттенком… испод пластинчатый, ножка крепенькая, свежая… Если съедобный - красавец! А если нет?.. Отрава, должно быть, убойная! И цвет такой… весёленький. Но остановиться уже не возможно, потому, что рядом, в двух метрах находишь ещё один… и ещё… и вот уже пропал куда-то мороз и туман, и время… Только мысль: почему же всё-таки ни одной червоточинки? Может повымерзли червячки, а может... Чем там заканчивается всё  – кажется, параличом сердца?..

Остановился я не тогда, когда онемели промёрзшие ноги, но когда набрал полный, с горой пакет этих загадочных синих грибов.

Возвращаюсь с тяжёлой ношей, а Индеец уже суетится у костерка. Э-эх, помирать, так с музыкой! В миске с водой лежат пять картофелин, морковка и луковица – последнее, что наскрёб индеец в своих закромах. Супчик будет на славу! С голодухи глотаем слюнки. Только бы грибочки не подвёли…

И вот он дымится уже: наваристый, густой, по запаху чуется, что вкуснячий до невозможости – СУП. Целый казан, да к тому же приправленный лаврушкой и последними драгоценными каплями подсолнечного масла. Ну, это просто сдуреть можно! Только бы съедобный!..

Выжидаем с нетерпением, когда чуть-чуть поостынет.

- Ну, что, Индеец… вздрогнули?!

- Ага!

Мы смотрим друг на друга и - э-эх, была не была! – берёмся за «вёсла». Старт, как в Крылатском - серьёзный. Сдерживаться не возможно. После двух «сухариковых», - а у Индейца я и не знаю, сколько их было – дней, «гребём» как олимпийцы.

Отвалились только когда догребли до половины казана, - дальше уже никак было не возможно.

И вот наступают, как пишут в романах, «томительные часы ожидания». Хотя по опыту потребления всевозможных «запрещённых продуктов» мы знали, что действовать они начинают в среднем минут через сорок. Ждём, сосредоточенно прислушиваясь к себе. В утробе урчит, но как-то благодушно, сыто. Ждём дальше, а тут и в сон потянуло – согреться, закутаться в одеяло… Ладно… если проснёмся – узнаем, что это было…

Проснулись под вечер… Потянулись, зевнули, почесались… и пошли разогревать остатки, которые, как известно, особенно сладки…

На следующий день я отправился закапывать вино, которое от времени, как известно, должно становиться только лучше. Но не так просто далось мне это решение: с грибной расслабухи было велико искушение добраться и до вина. И хотя, предвидя такую возможность, я загодя залил крышку бутыли воском, но что такое воск… И тут Индеец явил себя истинным стоиком – стал уговаривать меня не отступаться от своего намерения:

- Давай, закапывай, раз решил. Не тупи… Ничего. Обойдёмся. Зато потом, когда-нибудь оттянемся по полной…

Я занёс бутыль в самую дальнюю часть Мангупа – на Сосновый мыс. Приметил в шибляке местечко у камня, долго копал – бутыль высокая – но справился. Потом присыпал место листвой, полюбовался со стороны – не видно! - и с лёгким сердцем побрёл восвояси. Думал о том, как вернусь через десять лет… а где будет Индеец тогда – и не думал.

В этот день мы прощались с ним так, как будто сходили вместе на Северный полюс… а потом ещё слетали на воздушном шаре в Африку… и отбивались от индейцев где-нибудь в Гватемале… и ещё… Хотя, какие индейцы, если он сам Индеец?.. Ладно, загнул. Но всё же – три дня… Что такое три дня в человеческой жизни? Но вот – не могу порой вспомнить, что было в таком-то году, то есть не помню и всё - выпадают года из жизни, - а эти три дня остались, и похоже, что навсегда. Почему? Да кто ж их знает…

Мы ещё виделись с Индейцем летом – лазили по самым глухим закуткам Мангупа и это было по настоящему классно, а потом… Потом снова была осень, и Мангуп, мы с Индейцем шли куда-то по тропе, а он рассказывал мне что-то встревожено и я понимал, что душа его в смятении, что там – в городе ему совсем плохо, и эти маковые «движняки» бесконечные замучили, и душа болит, а что делать – он не знает, и даже заплакал Индеец, словно чуял беду… а мне всё это так было знакомо, но что я – больной - мог рассказать ему о здоровье?..

Через год, в самое мутное время, когда крымская братва пустилась во все тяжкие, посадили за наркотики брата Индейца и он, чтобы хоть как-то протянуть стал сдавать одну из комнат какому-то гражданину с гражданкой. А гражданин оказался с изюминкой - мент, да ещё и ушлый, и в комнатке ему как-то очень быстро стало тесно…

Словом, Индеец исчез. Просто был человек и не стало, а на нет, как известно, и суда нет. И как-то оч-чень естественно хозяином двухкомнатной квартиры стал гражданин, который с гражданкой…  В общем-то вот и всё… Хотя, нет.

Как-то, лет через восемь после этих событий я выходил после вечерней службы из храма. И вдруг навстречу мне идёт - Индеец! Он посмотрел на меня с радостным, светлым лицом, но ничего не сказал, даже не кивнул, а просто вошёл в храм. А я так опешил, что в первую секунду замешкался, а в следующий миг его уже невозможно было отыскать в толпе. Тогда я стал у церковных ворот, прямо напротив дверей и принялся ждать, пока из храма выйдут все люди. Остальные двери были заперты. Долго я ждал, часа пол. Вышли все… кроме Индейца. Сторож торопливо, поругивая прихожан, закрыл большие дубовые двери, я ещё постоял немного, а потом развернулся и пошёл домой. Индеец исчез и это было так же верно, как то, что это был именно он…

Есть вещи, которые знаешь наверняка, но не умом, а сердцем. Вот так точно я знаю, что это была наша последняя встреча с Индейцем на этом свете. Разве что, может быть, «там» Господь приведёт когда-нибудь свидеться.

А грибы…

Только недавно я узнал, что мы с Индейцем собирали невиданный урожай одного из самых редких и благородных в Крыму грибов – Белого Горного
Tags: Мангуп
Subscribe

  • Микрофилософ

    Ксюня услышала где-то премудрое слово и стала всем говорить, что хочет стать микробиологом. Но вот, она, оказывается, ещё и микрофилософ.…

  • Божьи колокольчики

    - Папа, - спросил однажды Серёжа, - а почему так бывает, что не хочешь ничего плохого делать, а всё равно делаешь? Вот как-то само собой…

  • Таблетка для смирения

    «Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать» - прочитал Серёжа в православной книжке. - Папа, а что такое быть гордым?…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments