?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Неизбывное (Часть 11)

Как-то отдельной темой хранится в памяти повседневное наше хождение через небольшой но «настоящий» лес, отделяющий монастырь от скита. Вот именно как-то не поворачивается язык называть его «леском» или даже рощей, потому что он был и остаётся полноправным наследником и потомком того самого дремучего бора, в котором когда-то и был основан монастырь. Только на участке между монастырем и скитом его несколько «облагородили», проредили, очистили от валежника, бурелома и подлеска, но сами деревья – высокие стройные дубы и корабельные сосны, каких я в Крыму отродясь не видал – деревья сами остались и благодаря им лес был действительно лес. А когда осенью подножие его утопало в шуршащей разноцветной листве и к тому же было ещё тепло, то гулять по этому лесу было одно удовольствие. То есть никто не гулял, насколько я помню, здесь специально. Но вот после работы, когда выдавалось свободное время, по дороге в скит – приятно было пройтись по этому лесу неспешно, молясь и радуясь сразу всему: и солнышку и небесам сквозящим синевой в просветах редеющих крон и паутинке летящей и поблескивающей на солнце и тому особенному, напитанному светлой грустью запаху опавшей листвы, который вызывает в сердце тоску по чему-то высшему… Но главное всё же не это. В конце концов, лесов таких или подобных ему много, но именно с этим, оптинским лесом связанны воспоминания особенные, относящиеся к переживанию реальности присутствия Царствия Божьего, присутствия благодати. Когда всё окружающее казалось объятым этой благодатью и включенным в это неизреченное Царствие. Помню, что в эти моменты я понимал что ничего, совершенно ничего мне больше в жизни не нужно, потому что это было реальное ощущение присутствия Божьего, при таком же реальном и всепоглощающем чувстве глубочайшего сердечного сокрушения, умиления и любви. Не знаю, почему эти удивительные состояния посещали меня чаще во время уединенных прогулок по осеннему оптинскому лесу, и реже - в храме. Но для себя я нахожу такое объяснение, что в храме бывает труднее отрешиться от чисто внешних впечатлений и обстоятельств, от осознания присутствия других людей. Так что волей-неволей себя контролируешь и делаешься менее способен к таким переживаниям, которые предполагают «упразднение ума», полное доверие Богу и внутреннюю свободу.
 

Здесь самое время поговорить об оптинских храмах, обо всём, что связано с ними в воспоминаниях. Перво-наперво надо сказать, что в мою бытность в Оптиной действующих храмов на территории монастыря было три: главный Введенский и ещё один, Владимирской иконы Божией Матери, расположенный в западной части монастыря (в этом храме я ни разу не был). И ещё один храм - преподобного Илариона Великого находился в том же здании, где размещалась паломническая трапезная. В этом храме была большая купель и совершалось таинство крещения (полным погружением), а также Великим постом происходило таинство Елеосвящения. На территории монастыря было ещё два храма полуразрушенных. Один – Казанской иконы Божией Матери по дороге к Введенскому храму, справа и другой - дальний, у северной стены монастыря, преподобной Марии Египетской. Он тоже был сильно разрушен и пребывал в запустении, но там сохранилась крыша и потому в нем был устроен овощной склад. Однажды я оказался там, перебирал уж не помню что, но кажется не картошку, а морковь или свеклу… Помню только что количество этого овоща было какое-то совершенно невероятное, просто необъятная гора, и мы всё перебирали и перебирали эту гору, понимая что тут ещё хватит работы не на один день, а может быть и не на одну неделю…

Теперь что относится к храму Введенскому. На тот момент, когда я попал в Оптину, этот храм был уже приведен в порядок, в нём было чисто, тепло и уютно, так что службы проходили во всем подобающем благообразии. У меня, насколько помню, было два места, где я стоял обыкновенно в храме. Сначала, в первое время я стоял недалеко от входа возле южной стены, около большой иконы великомученика и целителя Пантелеимона. Иногда во время службы я смотрел на эту икону и целитель Пантелеимон казался мне реально присутствующим живым святым, так что я как-то особенно проникся к нему доверием и разговаривал молитвенно обо всём, что меня по-настоящему волновало.

Потом, уж не помню почему, но не по собственной воле, а по стечению обстоятельств, я перешел к одному из центральных столбов, поддерживающих купол, к иконе преподобного Серафима Саровского и уже всё оставшееся время моего пребывания в монастыре стоял на службах здесь и считал это место «своим». Странно, но кроме общего тихого и умилительного воспоминания о службах в памяти моей не сохранилось каких-то особенных переживаний. Но может быть это и хорошо. Вообще я уже тогда знал, что в духовной жизни не приветствуется всякая экзальтация и восторженность, так что с радостью и со спокойной совестью могу сказать, что мои воспоминания об оптинских службах ровны, тихи и светлы и добавить мне к этому по большому счету нечего.

Запомнилось несколько эпизодов, связанных с тем, что когда во время больших праздников случалось стечение народа в монастырь – мы, более-менее постоянные обитатели, перебирались и ночевали во Введенском храме на полу. Нам выдавали матрацы и одеяла. Но постельное белье не выдавали насколько я помню, и спали мы не раздеваясь, конечно. Это было необычно и поутру, помню однажды ходил шепоток что кому-то… какой-то из паломниц привиделась то ли во сне, то ли в тонком видении Матерь Божия и она ходила в храме между паломниками, а чего было ещё, я и не помню…

Отдельная тема – это встречи и беседы с отцом Илием. Я о батюшке уже говорил, но вот – память снова возвращает к этой теме. Вообще, отношение к старцу у большинства из нас было трепетным, благоговейным, но без фанатизма. Его искали, ждали встречи с ним, вынашивали в душе сокровенные и важные вопросы, чтобы принести их перед духовником, как перед Самим Богом и получить духовный ответ. Но это не значит, что к старцу относились как к какому-то идолу, скорее существовало полное и благоговейное доверие многих к отцу Илию и вера, что через него особенным образом действует Сам Господь. Да я и сейчас так думаю. Вообще можно сказать что старцы, само старчество как явление на Руси – это особенный, утешительный дар Божественной благодати человеческой немощи, растерянности и скорби, а говоря шире – дар нашему многомятежному, но ищущему правду народу.

Когда я приехал в Оптину, отца Илия в монастыре не было и многие специально оставались на положении  трудников, дожидаясь его. Я остался просто потому, что чувствовал, что надо мне пожить в Оптиной, прийти в себя, но и ждал, конечно, тоже встречи со старцем, вынашивал в душе свои вопросы, главный из которых – как жить дальше? Когда пронесся слух, что отец Илий появился уже в монастыре, но принимает пока только братию на откровение помыслов – все старались его как-то «поймать» во дворе. В  лесу, в скиту, возле храма… Но мало кто знал как старчик выглядит в реальности и потому, завидев какого-нибудь благообразного седого монаха многие спешили обратиться к кому-то из тех, кому уже посчастливилось пообщаться со старцем с вопросом: это не отец Илий? Или, если рядом не было такого человека, то бросались под благословение с тайной надеждой что это может быть отец Илий и это как-нибудь обнаружится… Довольно забавно это всё сейчас вспоминать, но это всё шло от искренности. От сердечной боли, мятежности и действительного желания обрести опору в жизни, получить разрешение от самых важных и тягостных порой раздумий и обстоятельств.

Удивительно, но я не могу сейчас отчетливо припомнить первую мою встречу со старцем. В памяти всплывает скорее не сам момент, а образ – согбенный, седовласый старчик и радость, духовный трепет, благоговение от осознания встречи с ним. Потом уже помню исповедь и то, как старец (совершенно изможденный недосыпами и самим образом жизни схимонаха, обычному человеку почти неведомым и непонятным) – во время исповеди вдруг стукался головой об аналой, как мне думалось тогда – засыпая, а на деле, думаю, погружаясь в молитвенную «дрему», в которой удивительным образом мешалась немощь плоти и бодрость духа.

Отчетливо мне запомнилось несколько встреч с отцом Илием. Но чтобы рассказать о них, мне нужно немного рассказать и о моих Оптинских товарищах.

Паша был мой земляк, Симферополец и даже жил в соседнем районе, на Битаке. Мы с ним встречались иногда мимоходом на Симферопольском университетском стадионе с ироническим названием «Маракан». Он в то время был открыт для всех и, особенно под вечер, сюда стекалась спортивная молодежь со всех окрестностей. Я большей части «выступал» по турничкам и брусьям, ну мог пробежаться несколько кругов по дорожке, а Паша был фанат футбола. Во всяком случае, мы с ним именно на футбольном поле и виделись мельком несколько раз, что называется «гоняя мяч». И вот я неожиданно встретил его в Оптиной. Изумился, конечно, тому, как «тесен» мир, перекинулся парой фраз и стал общаться по-приятельски и по-землячески более тесно, чем с другими. Как-то к нам потянулся с самого начала ещё один паренек – Максим. Он был младше нас лет на пять. История его была интересна. Он сам был родом из Грозного. Кажется, отец его был чеченец. А мать русская и вот незадолго до начала первой чеченской кампании матери Максима явился (уж не помню во сне или наяву) отец Иоанн Журавский и сказал, чтобы семья уезжала из Чечни. И они уехали, поселились в поселке Чернь Тульской губернии. А оттуда, я уж не помню какими судьбами, Максим добрался в Оптину. Позже мы втроем приехали из Оптиной в Крым, где нас в первое время так и назвали полушутя «оптинская братия»…

Итак, первая из отчетливо запомнившихся встреч с отцом Илием произошла где-то дней через десять по прибытии его в монастырь, когда ажиотаж несколько схлынул и со старцем стало возможно пообщаться. Обычно это происходило в храме после вечерней службы. А мы все тогда горели мечтой о монашестве и, естественно, нам хотелось узнать волю Божию в этом важном вопросе. И вот мы с Максимом договорились остаться после службы и поговорить с отцом Илием. Первым пошел Максим, через некоторое время вернулся с умиленным видом и сказал, что батюшка благословил его на монашество. Вдохновленный его примером, подошел и я. Немного рассказал о своей жизни. О своих грехах и проблемах, а потом прямо попросил благословение на монашество. Но вместо благословения, отец Илий поднялся с лавки, где мы сидели и направился к выходу из храма. Я поплелся за ним, как попрошайка. Помню всё шел что-то говорил «вдогонку» о том, что хочу быть монахом и вот как же мне поступать, на что настраиваться. А отец Илий вышел уже во двор, шел по дорожке и отвечал что-то благостно-общее… Помню только: читай Евангелие, ходи в храм… Так и ушел, не благословив. Помню тогда я расстроился, но сейчас понимаю, что в этом и был Божий промысел…

Второй эпизод тоже связан с Максимом. Мы с ним тогда работали в паломнической трапезной. Это уже была зима, стояли лютые морозы с метелью, а нам нужно было иногда со строительной тележкой идти через весь двор к погребу в северной части монастыря за картошкой. Её нужно было сперва нагребать в ведра, затем носить и ссыпать в тележку, а потом уже эту тележку волочить в паломническую кухню, которая была расположена перед южными, главными воротами монастыря. В условиях действительно лютого мороза и ветра, за неимением хороших рукавиц (были в наличии почему-то только совершенно дырявые и разорванные) – эти путешествия превращались в сущую муку. В рейтинге «мучительных» послушаний, пожалуй, это второе место после пресловутого «кирпича». К слову, с этим погребом, где хранилась монастырская картошка произошел у нас однажды забавный случай. Вот так же мы притащились однажды с тележкой, с трудом отомкнули замерзший замок, зашли в хранилище и – обомлели. На заиндевевшей стене красовалось в человеческий рост изображение ангела. Изумленные мы стояли и рассуждали – откуда оно могло здесь появиться. В конце концом, оставив тележку и ведра, мы отправились в братский корпус «докладывать о чуде». Но выяснилось что кто-то из молодых монахов, наделенных художественными способностями, нарисовал этого ангела утром на заиндевевшей стене…

Итак, мы в очередной раз отправились с Максимом за картошкой, загрузили тележку и стали её тянуть через весь монастырский двор – в то время выщербленный и бугристый, да ещё и обледенелый. Вот это, к слову, и была самая мучительная часть послушания, потому что тележка была тяжелая, тащить её было трудно, но главное – неимоверно болели на морозе пальцы, просто до слез… и вот я помню, тянем мы эту тележку, выбиваясь из сил, мимо Введенского храма и вдруг оба в какой-то момент почувствовали, что тележка пошла легче. Ещё легче. Мы переглянулись без слов и тут только заметили, что тележку нашу толкает... отец Илий. Конечно, мы бросили всё и сами бросились под благословение, а отец Илий, благословив нас, вошел в храм. Всё это произошло быстро, но как же легко, как радостно сделалось на душе! Как будто не было больше ни мороза, ни картошки ни этих страшно болящих пальцев, а только радость и умиление с благодарностью.

Latest Month

Август 2020
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Комментарии

Разработано LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner