?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Неизбывное (Часть 10)

Старшим по общежитию, вроде коменданта у нас был Михаил, старичок, смиренный и добрый, но, вместе с тем исполнительный и порядочный, так что, думаю, за эти качества его и назначили на эту должность. Он был невысок ростом, жилист и худ, но крепок ещё вполне, с седой бородой, волосами, убранными назад и схваченными на лбу тесемкой. Ещё характерная деталь – он носил очки с мощными линзами так что глаза его казались больше обычного. Михаил нас всегда будил по утрам в одно и то же время, часов в семь громким звоном ручного колокольчика вроде тех, что носят школьники в День знаний или на Последней линейке.

Ещё я помню этого Михаила в связи с тем, что у него было такое доброхотное послушание – возить в строительной тележке на службу, в трапезную и обратно, да и по другим делам - нашего болящего, немощного Митьку. Это был паренек, ещё очень юный, лет, думаю, шестнадцати, не больше, расслабленный ногами, так что он не мог ходить, почему его и возили в тележке. Был он общительный и добрый малый, но видно, что страдал от своей ущербности и как-то старался всем показать и подчеркнуть свою «нормальность», например, рассказами о том, что «там» (то есть дома) у него и девушка есть и друзья, а однажды он даже начал курить. От этих «взрослых» рассказов просто сердце сжималось, потому, что сквозила за ними напротив - детская чистота и наивность и понятно было, что он страдает от осознания своей болезни, вероятно, неизлечимой. Как он появился в монастыре и какова реальная предыстория его жизни я не знаю. Несмотря на свою немощь Митька, как я уже сказал, был паренек открытый, жизнерадостный и даже веселый. Случалось, когда ночью выпадало особенно много снега и тропинки с утра ещё не были протоптаны как следует – Михаил вез его на службу в тележке и вдруг тележка переворачивалась и Митька кубарем катился  в снег. Для него это было настоящее приключение, восторг и радость, может быть роднившая его с играми и «дураченьем» обычных здоровых детей. Ещё я запомнил Митьку потому, что подарил ему книгу «Рассказы странника духовному своему отцу». Эту книгу в свою очередь подарил мне отец Ферапонт (тогда ещё послушник Владимир). И вот - Митя узнал о чем эта книжка, увидел её, попросил подарить и у меня как-то не хватило духу ему отказать…

Ну, вот, пожалуй  всё, что вспомнилось мне о жизни в скиту, теперь от описания нашей скитской жизни перейду к описанию вообще устройства жизни (по крайней мере паломников и трудников) в тогдашней Оптиной, ну и отчасти, насколько мне это было известно и об устроении вообще тогдашней Оптинской жизни.

Итак, вставали мы, паломники, в семь утра, думаю, что за час собирались, умывались у единственного умывальника, который стоял в торце коридора, а потом отправлялись все по своим послушаниям – постоянным, у кого были такие послушания, или временным, единоразовым, если человек был свободен. Были и те, кто старались всеми возможными путями отлынивать от обязательной работы и преуспевали в этом сомнительном деле, придумывая и реализуя затейливые схемы.

Ну я как-то сразу решил слушаться и проблем у меня в этом смысле никаких не возникало. Эпизодические послушания были такими краткими и спонтанными, что я их и не запомнил, кроме одного, настолько характерного, что оно просто не могло не врезаться в память. Это было зимой, а значит у меня уже было постоянное послушание, но, видимо, выдался свободный день, а администрации понадобилось срочно произвести «мобилизацию»… в общем нас – несколько паломников направили разгружать кирпич с бортового КАМАЗа на деревянные поддоны. Это было возле храма Казанской иконы Божией Матери, который тогда стоял в руинах и реконструкция которого как раз начиналась.

Помню, нам выдали ветхие, протертые до дыр рукавицы и мы взялись за дело – брали кирпичи с машины и укладывали квадратными башенками на поддонах. И вот тут я впервые узнал, что значит таскать кирпич практически голыми руками на жгучем морозе. Боль была неимоверная! То есть и общая ситуация: мороз, холод, снег, метель – сами по себе были, мягко говоря, не комфортными, но это всё ещё ничего. В конце концов, комфорта и легкости здесь никто и не искал, но вот руки… боль – это было по-настоящему мучительно, просто какая-то нескончаемая пытка. Одеревеневшие пальцы болели непереставая и всё сильнее… Я с ужасом, в самом деле с ужасом думал, что нам предстоит разгружать этот кирпич до вечера. А раньше управиться никак не представлялось возможным, потому что этот КАМАЗ был ещё и с прицепом, а нас было человека три или четыре… Помню когда кто-то из «начальников» в обеденное время разрешил нам отсидеться немного в главной сторожке и обогреться, я с тоской и содраганием думал о том, что вот сейчас нам опять придется возвращаться в эту «пыточную» на открытом воздухе… Признаться это было самое тяжелое в физическом смысле испытание за всё время моей Оптинской жизни. Но, каково же было наше облегчение, когда после обеда нас неожиданно освободили от этого послушания и мы, умудренные новым опытом, искушенно вопрошали иных паломников: «а вы на кирпиче ещё не работали»? Потому что «поработать на кирпиче» -
с этого дня означало для нас  какую-то особую степень посвящения в паломники…

Самым ранним из постоянных послушаний мне запомнилась работа подсобником у двух добрый женщин – штукатуров на хоздворе, к северу от Монастыря. Там возводили какие-то строения, невысокие, одноэтажные и вот бабоньки из местных, как я думаю, штукатурили эти строения. Ну а я помогал им в каких-то мелочах: помешать, подать раствор, передвинуть деревянные козлы, подать инструмент. Большего от меня бабоньки и не требовали, а довольно бойко управлялись сами, великодушно позволяя мне в свободное время заниматься вырезанием и обтачиванием шариков для четок. Бабоньки были такие - наши, русские, сердобольные, все расспрашивали меня о жизни, воздыхали, что я такой худой, старались всё как-то подкормить из своих припасов и подпоить горячим чаем из термосков. А я на самом деле как-то не голодал, мне вполне хватало монастырской трапезы и я от этого их хлопотания и усердия ужасно смущался и всячески старался от «объедания» бабонек увильнуть. Но кто знает хорошо русских женщин, тот поймет, что сделать это практически невозможно…

К сожалению, не помню имена этих простых женщин, но вспоминаю их с неизменной теплотой.

К этому же времени работы на хоздворе относится одно воспоминание само по себе вовсе непримечательное, но для меня важное. В значении переживания, чувства. Помню как-то после работы я вышел за ограду хоздвора и должен был по обычной грунтовой и разбитой дороге отправиться в скит. Но был ранний вечер, чудесный теплый и прямо передо мной стеной стоял настоящий русский лес, какого в Крыму я, конечно, не видел и вот мне просто захотелось зайти в этот лес и побыть в нём хоть десять минут. Что я и сделал. Просто, не разбирая пути, вломился в чащу и пошел себе, пробираясь через подлесок, перелезая через поваленные стволы. Я недалеко зашел, ровно настолько чтобы легко вернуться назад. Но само ощущение настоящего русского леса – этой сырой дремучести и силы – было необыкновенно. Я остановился и стоял, молясь, думая о Серафиме Саровском, его жизни в лесу и такое необыкновенное, сильное чувство объяло душу, что кажется вот так бы и остался здесь, не задумываясь. Я, конечно, понимал, что это только порыв, вдохновение, минутное чувство, но в нем, в этом чувстве была какая-то особенная, светлая правда, хоть отчасти дающая понять и почувствовать жизнь наших русских святых. И я думаю, что этот естественный, природный дух русского леса, молитвенно, благодатно освященный и преображенный составляет неотъемлемую часть того, что мы называем русской святостью, когда говорим о наших русских лесных подвижниках.

Следующее, довольно длительное и постоянное послушание было – на центральной проходной,  а затем на проходной в северо-западной части монастыря.

Центральная проходная располагалась сразу направо, после входа в монастырские врата. Это было небольшое кирпичное строение, вмещавшее «дежурку» с пристройкой. Послушание здесь было незатейливое, а по сравнению с разгрузкой кирпича на морозе – так просто благословенное. Вахта, которую несли два человека, длилась, кажется, сутки и начиналась часов в восемь утра. В наши обязанности входило сидеть перед окошком и наблюдать за происходящим в обозреваемом пространстве двора. Ещё нужно было отвечать на телефонные звонки, разносить монастырскую почту, которую доставляли на проходную. Ну ещё нужно было иногда принимать паломников. То есть вопросы с ними решал комендант общежития, но паспорта и вещи хранились в той самой пристройке к нашей каморке, о которой я говорил, так что беседа коменданта с паломниками обыкновенно происходила в нашей сторожке. Ещё в наши обязанности входило – будить братию, но, кажется не всех, а тех, кто должен утром звонить в колокол. Это было совсем рано, чуть ли не в пять часов и я уж не помню как мы этих братьев находили, помню только, что в центральный и северный корпуса нам ходить не приходилось, а только в южный, пристроенный к южной стене изнутри и находящийся от входа, если входить в монастырь, слева.

Я дежурил обычно с юным послушником, имя которого, кажется, тоже было Саша. Сделаю небольшое отступление… Вот сейчас подумалось – что-то много было «Саш» всевозможных, так что я даже засомневался насчет этого, последнего Саши. Но сомневаться не приходится и действительно - Саш как было, так и доселе много в народе нашем. Зато куда-то пропали свершено Прокопии, Харалампии, Игнатии и Порфирии… не говоря уже об иных экзотических именах, по поводу которых шутил когда-то в своей «Шинели» гениальный Николай Васильевич. Ладно, экзотика, но всё-таки жаль, согласитесь, что многие имена, бывшие уже исконно русскими уходят из нашего обихода. Зато в необычайном, фантастическом однообразии плодятся на свет православные Саши, Андреи и Владимиры… Хорошие имена, спору нет, но иные-то чем провинились?..

Итак, паренька этого звали Сашей и был он келейником настоятеля монастыря архимандрита Венедикта. Саша хоть был моложе меня, но гораздо более сведущ в вопросах церковной жизни, так что я от него узнавал много нового. Так например, я от него впервые услышал о существовании старца Иоанна Крестьянкина. Причем этот Саша рассказывал как он впервые зашел в собор Псково-Печерского монастыря во время службы в тот момент, когда с амвона проповедовал отец Иоанн. И вот Саша просто остолбенел, потому что увидел человека – говорящего как бы из середины сияющего солнца (прямо как в известном рассказе Мотовилова). То есть это не фантазия была какая-нибудь, не домыслы, а настолько явное и изумительное видение, что Саша был в шоке. Тем более тогда он ещё ни о чем таком и слыхом не слыхивал… И вот это видение произвело на него такое исключительное впечатление, что он как-то очень быстро решил стать монахом… Кажется, отец Иоанн и благословил его прийти в Оптину, но это я точно не помню. Ещё от Саши я впервые услышал о песнопениях отца Романа (Матюшина) и даже каким-то образом Саша мне давал эти песни слушать. Может быть какой-нибудь «кассетник» портативный он приносил в сторожку – я не помню. Песни эти на меня произвели тогда глубокое впечатление, особенно почему-то «Радость моя, наступает пора покаянная». Вообще это явление – монаха, поющего под гитару, было тогда для Церкви новым, невиданным и много было споров по поводу того: допустимо ли это или нет. И вот Саша в некотором сомнении понес записи отца Романа и дал послушать отцу Феодору, которого в монастыре многие как-то негласно тоже почитали за старца. Отец Феодор послушал и, что называется, «дал добро», сказал, что это хорошие песни и слушать их  можно. Вот, собственно и всё, что осталось в памяти о напарнике моем Саше.

К слову, в этой же сторожке, на смену нам приходил и нес свое послушание отец Ферапонт. Вернее, он это послушание нес уже тогда, когда я пришел в монастырь. Собственно, благодаря этому и состоялось наше с ним знакомство и первая беседа. А ещё я знаю, что отец Ферапонт по утрам не будил звонарей – то,  чем я рассказывал, а шел звонить сам… Вот только не знаю подробностей об отце Трофиме – дежурил ли он тоже в сторожке и всегда ли звонил в паре с отцом Ферапонтом, как это было в то Пасхальное утро… Но я после смерти отцов, часто вспоминал это своё дежурство в сторожке, раннее, в темноте ещё хождение на побудку звонарей и всё представлял себе, как отец Ферапонт идет из сторожки на последнее в своей земной жизни послушание. Впрочем, повторюсь, я не знаю точно – нес ли он послушание в сторожке в ту, пасхальную ночь.

Я сказал, что закончил уже описание нашей скитской жизни, но вот – вспомнил ещё нечто, о чем хотелось бы сказать, такая примечательная деталь… Дело в том, что на тот момент, когда я жил в Оптиной – в бывших кельях скита обитали ещё мирские люди со всеми вытекающими последствиями – с ощетинившимися антеннами на крышах, с сохнущим бельем в палисадниках и... с глухим недовольством и ропотом, что вот, мол – жили себе, не тужили и вдруг появились какие-то монахи, так что весь быт нарушился… Словом, отношение со стороны этих «коренных» жителей к возрождению монастыря было во многих случаях недовольным и даже «бурчливым»… Впрочем, кто-то быстро понял, что это всё всерьез и надолго и, договорившись с администрацией монастыря, продал свое жилье и приобрел что-то  соответствующее в другом месте, а кто-то уперся и решил стоять до последнего. Всякие люди бывали… И вот я в меру своего мелкого кругозора в этом вопросе наблюдал, как меняется настроение этих, последних. Помню, был там один мужичок из местных, такой сердитый и замкнутый в себе, типичный бирюк. Я, как и прочие встречался с ним периодически на разных дорожках и тропках возле монастыря. И вот поначалу он не здоровался и отмалчивался сердито даже в ответ на приветствие, потом как-то стал смотреть попроще, а потом я застрял с какой-то тележкой, груженой уж не помню чем, в дорожной выбоине или на подъеме и мужик этот мне помог. И с этого дня уже буркал что-то в ответ на приветствие и в переводе с местного наречия это означало что-то вроде: «доброго Вам времени суток, милостивый государь!»

Но, как я уже сказал, местные жители всё больше понимали что изменения, происходящие в монастыре, необратимы и, оставляля бывшие монашеские кельи, выезжали. В этой связи я вспоминаю историю, которую нам рассказала комендант богадельни при паломнической трапезной. Была там на втором этаже, над кухней такая богадельня женская, для бабушек и комендантом её была пожилая но весьма ещё бойкая и здравомыслящая женщина, с каким-то очень простым именем, а точнее отчеством, по которому все к ней и обращались. Вроде Кузьминичны. И вот Кузьминична эта рассказала удивительную историю.

Когда из бывшей келейки старца Амвросия в Скиту выселили «гражданских», те оставили после себя страшный беспорядок и эконом монастыря обратился к Кузьминишне с просьбой организовать «сестёр» для генеральной уборки. Причём, управиться нужно было за один день. Сказано - сделано. Утром отправились в Скит. Пришёл батюшка (имени его она так и не назвала), помолились коротенько и взялись за дело: выгребали, таскали мусор, мели, убирали, драили так, что только пыль стояла столбом. Но вот оказия - день пролетел незаметно, стало уже смеркаться, а в каком-то закутке дальнем, до которого только к вечеру добрались, как нарочно оказалась свалена целая гора хлама. Притом проводка оказалась нарушена и света не было. Кто-то уже собрался бежать за свечами, но батюшка вдруг говорит:

- Давайте помолимся!

Встали все на колени. Спели тропарь, кондак Преподобному, величание и так как-то радостно, умильно у всех на душе стало, что даже прослезились бабоньки. Ладно... какие-то ещё молитвы батюшка по памяти почитал, а потом вдруг замолчал, но с колен не встаёт, а продолжает молиться «про себя».

Десять минут прошло, пятнадцать, двадцать... Умиление потихонечку улеглось. У кого колени, у кого поясница ломит - сил нет. Стали бабоньки потихоньку клониться к земле, томятся, но смиряются, терпят. Молятся через силу, кто как может. А батюшка всё молчит...
На дворе ночь, в хибарке - тьма.

Вдруг батюшка встаёт и говорит громко так, радостно:

- Ну, с Богом, милые!

Бабоньки встрепенулись, глаза пооткрывали и ахнули! Вокруг тьма непроглядная, а они видят всё ясно, как днём! Всё, до малейшей малости!
Батюшка, - умилённый такой, - говорит: «Ну, благодарите старца Амвросия, что услышал наши молитвы... не оставил грешных!..»

И вот, - глазам не веря, - охая и причитая, стали бабоньки перетаскивать весь этот хлам во двор, на мусорную кучу, и только когда её подожгли - снова перестали видеть в темноте.

Comments

( 2 комментария — Оставить комментарий )
tuskhog
2 окт, 2017 14:18 (UTC)
А зачем у паломников отбирать паспорта?
gnoris
2 окт, 2017 16:39 (UTC)
Некоторые паломники сдавали ценные вещи и документы на хранение.
( 2 комментария — Оставить комментарий )

Latest Month

Август 2020
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Page Summary

Комментарии

Разработано LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner